ладошки

Группа "Игра в кортасики": Ex Oriene lux

(Концерт в КЦ "Дом", 2019)
Евгения Бродская - ханг
Антон Нестеров - текст
Роман Новиков - Ханг
Александра Новосельцева - саксофоны
Роман Новосельцев - бас
Игорь Широков - гитара
ладошки

Идрис Шах. Книга о книге.

ИДРИС ШАХ

КНИГА О КНИГЕ

1. ДЕРВИШ, КОТОРЫЙ СТАЛ ЦАРЕМ

Жил-был дервиш, которому открылась Истина.
«В мире материальных проявлений, чтобы к тебе прислушались, нужна власть», – подумал он.
Он приложил усилия, чтобы обрести ее – и стал царем в некой стране.
Однако по прошествии времени он осознал: люди не хотят прислушиваться к его учению. Они делают вид, будто внимают сказанному, но, ими движет желание награды или страх наказания. Дервиш, сидящий на троне, лишен инструментов, с помощью которых можно учить Пути.
Никто не шел к нему за знанием – и вот, дервиш достиг преклонного возраста.


2. СТРАННИК В ЗЕЛЕНОМ

Однажды, когда он был уже весьма стар, царь-дервиш отправился на охоту. Утомившись, он велел устроить привал – и тут к нему явился незнакомец в зеленых одеждах[1]. Приветствовав царя, он поведал ему эту историю, Повесть о Книге.
Далее начинается Повесть о Книге.

3. ОБМАНУТЫЕ ОЖИДАНИЯ

«Жил когда-то мудрец: подобного ему не было ни до, ни после – ученики верили, что мудрость его безгранична. Он утверждал, что исток его знаний – толстая книга, лежащая на самом почетном месте в доме.
Книгу эту учитель никому не позволял открывать.
Когда учитель умер ученики, мнившие себя его наследниками, бросились к книге и поспешно открыли ее: им не терпелось узнать, что за мудрость сокрыта в ней.
Но их ждало замешательство и разочарование: они обнаружили, что лишь на одной из страниц в книге что-то написано.
Недоумение переросло в раздражение, когда они попытались проникнуть в суть написанной фразы:
«Постигнувший разницу между сосудом и его содержимым, обретет знание».

4. ЧТО СКАЗАЛИ ЗНАТОКИ КНИЖНОЙ ПРЕМУДРОСТИ

Ученики взяли книгу и отправились к знатокам книжной премудрости, лучшим из лучших:
 – У нас есть книга – вы можете нам ее растолковать? Она принадлежала мудрейшему из всех, кого нам доводилось знать, и это все, что осталось от его мудрости – мы не можем постичь тайный смысл сказанного в ней.
Увидев внушительный том, принадлежавший человеку, которого многие почитали, знатоки очень заинтересовались:
– Конечно же, мы растолкуем ее.
Но открыв книгу, они обнаружили что все ее страницы, кроме одной, пусты, а написанное на ней не имеет никакого смысла. Они стали потешаться над учениками мудреца, а потом, разозлившись, выгнали их прочь, ибо решили, что стали жертвами какого-то розыгрыша.
Все дело в том, что в те времена знатоки книжной премудрости доверяли не духу, но – букве.
Они и подумать не могли, что есть книги, которые воздействуют, а не рассказывают.

5. ОБЪЯСНЕНИЕ ДЕРВИША

Огорченные и растерянные, ученики  ученики хотели покинуть город и зашли в караван-сарай – где встретили дервиша, и поведали ему о своих затруднениях.
Выслушав, тот спросил:
– Так чему же вы научились у знатоков книжной премудрости?
– Ничему, – смущенно ответили ученики. – Они ничего не сказали про книгу.
– Вовсе нет! Они все вам сказали! Они более чем наглядно продемонстрировали: эту книгу нельзя постичь так, как вы, или они, привыкли постигать этот мир!
– Вы полагаете, книжники не способны постигнуть глубинную суть вещей, н вы сами не способны ее почувствовать! Книга учит через сам опыт соприкосновение с нею, но вы пребываете во сне и не видите очевидного!
Увы, ученики сочли это объяснение слишком тонким, чтобы его понять, и единственным, кто вместил знание, заключенное в книге, оказался случайный странник, остановившийся в караван сарае, и услышавший ту беседу, о Царь и Дервиш!
С этими словами путник в зеленом поднялся на ноги и ушел прочь.

6. ХРАНИТЕЛИ КНИГИ И ВОР

Услышанная история поразила царя: он велел записать ее, переплести рукопись и хранить ту, как зеницу ока.
Книгу поместили в царскую сокровищницу, и поставили рядом с ней вооруженную стражу.
Но царь состарился и умер, после его смерти пришли завоеватели-варвары и опустошили его царство.
Вождь варваров ворвался в сокровищницу, и обнаружил что почетное место в ней отдано книге. «Вот он, источник счастья, процветания и богатства этой страны,» – подумал он и приказал:
– Возьмите книгу, я хочу чтобы ее перевели на наш язык и прочли мне ее!
Варвар обладал властью – но не обладал знанием, и не способен был вместить мудрость книги.

7. МАЛИ СПАСАЕТ КНИГУ

Раздосадованный, варвар приказал уничтожить книгу, но переводчик – его звали Мали, запомнил ее содержание. Благодаря ему, учение книги дошло до нас.
Мали открыл лавку. В ней на виду лежали несколько изготовленных по его заказу копий «Книги о Книге» – и любой желающий мог их купить. При этом никому не дозволялось открывать и читать книгу, покуда он не заплатит две золотые монеты.
Немногие из покупателей постигали урок книги и приходили к Мали, чтобы учиться у него дальше.
Большинство же требовало вернуть их деньги, на что Мали отвечал:
– Я верну деньги, если вы вернете мне книгу и, то, чему вы научились, благодаря ей.
Те, кто привык судить обо всем по внешним признакам, не пытаясь проникнуть в суть, называли Мали обманщиком.
На это Мали отвечал:
– Вы повсюду подозреваете обман – стоит ли удивляться, что в каждом вы  видите обманщика.

8. ЯСАВИ[2] ПОКУПАЕТ КНИГУ ЗА 12 ЗОЛОТЫХ МОНЕТ

Ахмед Ясави, еще в годы своего обучения, купил у Мали одну из рукописей «Книги о Книге», заплатив за нее две золотые монеты. На следующий день он вернулся и принес Мали еще десять золотых монет, сказав при этом:
– То, что я познал, прочтя эту книгу, стоит намного дороже – но это все мои деньги и я отдаю их как плату за бесконечно ценный урок, который она мне дала.

9. ЯСАВИ ПЕРЕДАЕТ ТРАДИЦИЮ

Сохранилась рукопись Ясави, излагающая историю «Книги о книге» и ее суть: в рукописи больше 200 листов, а на титульном листе написано: «Если бы ценность книги определялась ее толщиной, эта книга была бы намного толще».
От Ахмеда Ясави, Учителя Центральной Азии, эта история передается из поколения в поколение уже больше семи веков.

(Пер. А. Нестерова)





[1] Так традиционно описывается Хидр. Считается, что в Коране он упоминается в суре «Пещера» как «Слуга Моисея»:
Вот Муса (Моисей) сказал своему слуге: «Я не остановлюсь, пока не дойду до места слияния двух морей или пока не потрачу на путешествие долгие годы».
Когда они дошли до места их слияния, они забыли свою рыбу, и она двинулась в путь по морю, словно по подземному ходу.
Когда они прошли дальше, он сказал своему слуге: «Подавай наш обед. Мы почувствовали в этом путешествии нашем усталость».
Он сказал: «Помнишь, как мы укрылись под скалой? Я забыл о рыбе, и только сатана заставил меня не вспомнить о ней. Она же отправилась в путь по морю чудесным образом».
Он сказал: «Это – то, чего мы желали!» Они вдвоем вернулись назад по своим следам.
Они встретили одного из Наших рабов, которого Мы одарили милостью от Нас и обучили из того, что Нам известно (Коран 18: 60 – 70).
Муса (Моисей) сказал ему (Хидру): «Могу ли я последовать за тобой, чтобы ты научил меня о прямом пути тому, чему ты обучен?»
Он сказал: «У тебя не хватит терпения находиться рядом со мной.
Как ты сможешь терпеливо относиться к тому, что ты не объемлешь знанием?»
Он сказал: «Если Аллах пожелает, то ты найдешь меня терпеливым, и я не ослушаюсь твоего веления».
Он сказал: «Если ты последуешь за мной, то не спрашивай меня ни о чем, пока я сам не поведаю тебе об этом».
(Коран 18: 60 – 70).
[2] Ахмед Ясави (1103 – 1166) – суфийский поэт и мистик,  основатель тариката Ясавия. Учителем его был Арыстан-Баб. Существует легенда, что как-то Пророк сидел и ел с учениками хурму и один из плодов упал с блюда. Тут раздался голос: «Этот плод предназначен для правоверного Ахмеда, который родится через 400 лет». Пророк спросил: «Кто передаст Ахмеду назначенный тому плод?» - но все промолчали. Тогда Пророк повторил вопрос и Арыстан-Баб сказал: «Если Мухаммад испросит для него у Аллаха 400 лет жизни, он готов передать плод». И Арыстан-Баб прожил 400 лет, был наставником Ахмеда Ясави и передал ему плод.
ладошки

Переводы. Джон Эшбери

В порядке эксперимента - перевод из Джона Эшбери с некоторой толикой визуализации, для которой использованы наброски художника Эндрю Уайета, кое-какие фотографии, и пр. Можно перевод просто прочесть - он сперва дан. А можно открыть "сборку", что внизу - в ней использованы наброски Эндрю Уайета, старые фотографии, и т.д. Открываем картинку и читаем...
Сам перевод:

Джон Эшбери

Эти городки на озёрах

Эти городки на озёрах – они выросли из отвращения,
Теперь уж не вспомнить, к чему, но всегда в основе
лежала обида
На историю. Они – порожденье идеи: человек ужасен,
Или что-нибудь еще в том же роде.


Их рост продолжался, покуда вышка аэропорта
Не получала контроль за небом, и все эти уловки,
погружённые в прошлое — лебеди,
Искусство подстриженных крон, — не выгорели, а ненависть
Не превратилась в любовь, бесполезно-ненужную.


А потом ты остался с идеей себя и чувством
Пустоты, разлитом в воздухе после полудня, пустоты,
Пропитанной чужой неловкостью, что исходит от тех,
Кто сверял по тебе курс — как по радиомаяку.

Ночь застыла часовым на посту
Своё время ты посвящал развивающим играм,
Но у нас есть, что тебе предложить, ваучер покрывает всё.
Мы подумывали о том, чтобы отправить тебя в пустыню,
самое сердце ее,

Выбросить посреди бушующего океана, или сделать так, что
близость с  другими
Станет нужна тебе так же, как воздух, вжимая тебя обратно в сон,
что спугнули,
В то время как морской бриз приветственно гладит лицо малыша.
Но прошлое уже здесь и ты лелеешь собственные проекты.

Худшее ещё длиться, но я знаю –
Ты будешь здесь счастлив: о том свидетельствует сама
логика ситуации,
В которой ты оказался, и климат пред этим бессилен.
Переполняясь то нежностью, то беззаботностью, ты понимаешь,

Что нагромоздил гору, бог весть из чего,
Расчетливо бросив все силы на этот единственный памятник:
Его ветер – желание, оно выбелит любой лепесток,
Его разочарование – оно взорвется радугой слез.






ладошки

 Джон Эшбери. Из книги "Апрельские галеоны"


ПОДМОРАЖИВАЕТ

Пойман в ловушку чужого сна, сворачиваешь

На извилистую узкую улочку                  Отзеркалены
В лужах деревья, не пора ли
Пересмотреть оплату того, что задолжал,

Тронувшись в путь, и остаться, где был. Виною всему
шепоток за спиной. Проход вдалеке  тем-то и манит,
что освещен, с точки зренья одних, а другим
кажется чуждым – проекцией боли и неудач.
Тем временем кто-то высокий
и  смутно знакомый – видать, важная птица, –
разоблачается: черты то расплываются,
то проступают, но короля играть – свите и
в иной обстановке. Тот тайный покой,
куда вход лишь монарху дозволен, сейчас
там сидит пара-тройка юнцов, напряжены, но
вальяжны, лениво болтают,
мотоциклы и прочее: так, бла-бла-бла.
Что ж, оно славно, но только вот
Тьма наступает быстрее, стирая деталь за деталью
В этом месте внезапном , рождённом из имени, стертом на карте.

На шаг ближе к нервному срыву.
Ну, зачем, зачем? Чем дальше, тем больше вопросов.
Темнота надежно хранит
свои тайны. И если осталась пара
Привычных имён для того, что вокруг, они
Все бесполезны сейчас. Хочется
Лишь одного: чтобы дальше не думать,
Не оставилятьть синяков на тенях, что очерчены четко –
Понятно, откуда они. Я жалок?
Неужто я выпал из руце Господа?
Темной зелени хватит, чтобы укрыть всех нас,
Вот только — будем ли мы вечно немотствовать перед
Лицом конца, неспособны назвать даже привычные вещи?
(пер. А. Нестерова)

 
ладошки

ДЖОН ЭШБЕРИ, ПАРМИДЖАНИНО И "АВТОПОРТРЕТ В ВЫПУКЛОМ ЗЕРКАЛЕ"

(Лучше смотреть в Spark-сборке, там со всеми картинками


https://spark.adobe.com/page/Ca5vbi3kar8dT/

У Джона Эшбери было две ипостаси: поэт и арт-критик. Первая – более, чем известна: достаточно сказать, что он «собрал» едва ли не все серьезные поэтические премии, кроме, разве что, Нобелевки. Вторая его ипостась, арт-критика, менее известна, хотя кроме газетных и журнальных публикаций (весьма многочисленных!) часть рецензий была собрана в книжку – и это интереснейшее свидетельство об интеллектуальной жизни 1950 – 1980 гг.

Но иногда эти ипостаси Эшбери пересекались. Так, в 1964 г. он пишет рецензию на выставку рисунков Пармиджанино в Лувре. А в 1975 публикует одну из лучших своих вещей – поэму «Автопортрет в выпуклом зеркале» (за которую получает одновременно и Книжную премию года, и Пулитцеровскую премию).
Я попробовал просто свести вместе два эти текста Эшбери. Итак – рецензия 1964 г., написанная «по случаю» (по возможности я постарался показать те вещи и контексты, которые имеет в виду Эшбери в этом тексте) и рядом с ней – фрагмент поэмы «Автопортрет в выпуклом зеркале» в переводе Аркадия Драгомощенко.

ДЖОН ЭШБЕРИ

ПАРМИДЖАНИНО

Джорджо де Кирико писал: «Не следует забывать: картина призвана свидетельствовать о самом сокровенном, что только есть в нашем опыте, но сокровенное значит – необычное, необычное же значит – малоизвестное или вовсе неведомое. Чтобы стать бессмертным, произведение искусства должно лежать по ту сторону человеческих ограничений. И в этом искусство близко снам, близко восприятиям детства».
Если принять это определение искусства, Пармиджанино, чьи рисунки, вместе с рисунками Корреджо, выставлены сейчас в Лувре – один из величайших художников всех времен. Можно не разделять это мнение, но трудно остаться равнодушным к тому мастерству, с которым он передает ощущение тайны, скрытой за внешним обликом мира – одно это делает его предшественником де Кирико.

Жизнь Пармиджанино столь же странна, как и его работы. Франческо Маццола, получивший прозвище Пармиджанино родился в Парме в 1503 г., был воспитан двумя дядями-художниками: именно они помогли ему развить рано открывшийся дар к рисованию. Когда ему исполнилось двадцать, его отправили в Рим: там он сразу же завоевал благосклонность папы Климента VII. Среди работ, которые юный Франческо представил святому отцу, был и знаменитый «Автопортрет в выпуклом зеркале», хранящийся сейчас в Вене. Вот что пишет об этом портрете Вазари: Пармиджанино
«начал однажды писать самого себя, глядясь в зеркало, состоящее из двух полушарий, какие бывают у цирюльников. Занимаясь этим, он обратил внимание на несообразности, которые образуются из-за круглости зеркала на закруглениях: как изгибаются балки потолка, как странно сокращаются двери и целые здания, и захотелось по собственной причуде ему все это воспроизвести. И потому, заказав точеный деревянный шар и расколов его пополам, он на одном из полушарий, равном по величине зеркалу, с большим искусством начал воспроизводить все, что видел в зеркале, и в особенности самого себя так близко к натуре, что и оценить это и поверить этому было бы невозможно, а так как все предметы, приближающиеся к зеркалу, увеличиваются, а удаляющиеся уменьшаются, он изобразил рисующую руку несколько более крупной, как видно в зеркале, и настолько хорошо, что она казалась совсем настоящей. А так как Франческо был очень красив и лицо его и наружность были очень изящными, скорее ангельскими, чем человеческими, то и изображение его в этом шаре казалось божественным, и так счастливо удалась ему вся эта работа, что написанное не отличалось от действительного, так как блеск стекла, все подробности отражений, свет и тени были столь подлинными и верными, что большего от человеческих способностей ожидать было невозможно» .

В 1527 г. разграбление Рима императорскими войсками заставило Пармиджанино покинуть Святой Город; Вазари пишет: когда начался разгром, художник работал – он не соизволил оторваться от работы, даже увидев, что немецкие солдаты ворвались в его дом. Пораженные его хладнокровием, те дали ему закончить картину, а позже позволили бежать из Рима, взяв, с него, в качестве выкупа, изрядное количество рисунков и акварелей. В конце концов, после долгих скитаний он вернулся в Парму, где ему была заказана роспись церкви Мария делла Стекката, но работа тянулась столь долго, что заказчики подали на художника в суд и на некоторое время Пармиджанино попал в тюрьму. Собственно, причина промедления заключалась в том, что к тому времени художника полностью поглотили занятия алхимией: почти все время и деньги он тратил на «заморозку» ртути, как называет это Вазари.
В конце концов, он бежал из Пармы и последние несколько месяцев провел в Казаль Маджоре, где и умер в 1540 г. в возрасте 37 лет. Если верить Вазари, до последних дней он оставался под чарами алхимии и «превратился из человека изящного и приятного в бородатого, с волосами длинными и всклокоченными, опустился и стал нелюдимым и мрачным, напали на него тяжкая горячка и жестокий понос, вследствие чего через несколько дней он отошел к лучшей жизни, положив тем самым конец тягостям мира сего, в котором не познал он ничего кроме тоски и докуки. Он пожелал быть погребенным в церкви братьев-сервитов, прозванной Ла Фонтана и расположенной на расстоянии одной мили от Казаль Маджоре, и как завещал, так и был похоронен голым с архипастырским крестом на груди» .
Порой в картинах Пармиджанино поднимался до таких высот изысканности и изощренности, которые не всегда можно принять. Его мадонны, с их бесконечно удлиненными шеями и кошачьими ликами, иногда заставляют чувствовать себя рядом с ними несколько неуютно. Недаром Вазари говорит, что сам Пармиджанино остался неудовлетворен одной из них – «Мадонной с длинной шеей», которая хранится в Палаццо Питти . Но все эти характерные для маньеризма чрезмерности почти не встречаются в его рисунках, а если даже нечто подобное и присутствует, оно совершенно сглажено беглой и пластичной техникой Пармиджанино-рисовальщика.
На выставке в Лувре показано 56 рисунков Пармиджанино из запасников музея – большинство этих работ когда-то находилось в частных коллекциях во Франции. Рисунки Пармиджанино чрезвычайно ценились французскими коллекционерами семнадцатого века, а в следующем столетии в. они оказали серьезное влияние на французское искусство. Из ранних работ показаны «Голова юноши» (есть предположение, что перед нами – один из подготовительных набросков к знаменитому «Автопортрету в выпуклом зеркале») и три замечательных наброска для росписи Рокка Санвитале в Фонтанелатто, рядом с Пармой: херувимы, голова собаки «с висячими ушами» и еще – мужчина в кресле.
Лучше всего – несколько рисунков с женскими фигурами, несущими сосуды на голове – разработки для росписей церкви Мария делла Стекката в Парме. Две из них – идущие в каталоге под номерами 86 и 87 совершенно замечательны своей сверхъестественной чистотой линий и причудливыми искажениями человеческого тела – предвосхищающими то, что делали живописцы в ХХ веке. Помня, насколько важную роль играли искажения пропорций почти во всех работах Пармиджанино, начиная с «Автопортрета», где рука на переднем плане больше, чем голова, художника можно представить предшественником Пикассо и других современных живописцев.
Показано на выставке и 28 рисунков Корреджо. У одних вызывает восхищение его мастерство рисовальщика, в котором он равен Пармиджанино, и его поэтичность, проявляющаяся в таких вещах как наброски для церкви Св. Иоанна Евангелиста в Парме, другие же в этом сопоставлении с Пармиджанино ощущают нехватку демонического совершенства, благодаря которому работы последнего начисто лишены сентиментальности.
Присутствуют и работы несколько малых живописцев, принадлежащих к Пармской школе: так, экстравагантный Лелио Орси представлен двумя тонированными рисунками, один из них изображает «Землю, орошающую почву млеком. Она окружена херувимами и попирает лик великана, сквозь тело которого пробиваются побеги пшеницы. На ее головой – Ветры, справа – Аполлон, правящий Солнечной колесницей, зодиакальные созвездия Тельца, Овна и Близнецов и Флора». Показаны работы ряда других малых художников из Пармы: Микеланджело Ансельми, Бернардино Гатти, Камилло Бокачино, Бартоломео Шедони, Скьявоне, Бертойи и кузена Пармиджанино Маццолы Бедони.

New York Herald Tribune (International Edition), October 20, 1964

Пер. А. Нестерова

ДЖОН ЭШБЕРИ
ИЗ "АВТОПОРТРЕТА В ВЫПУКЛОМ ЗЕРКАЛЕ" (Фрагмент)
Пер. А. Драгомощенко

Как это сделал Пармиджанино,—правая рука
Больше, подавшейся на зрителя, головы,
Слегка отстраненная, как если бы застила
То, что сама возвещает. Несколько оловянных тарелок,
Старые балки, мех, плиссированный шелк, кольцо из коралла
Слиты в едином порыве, ведущем лицо, что наплывает на нас
Или в сторону, словно рука,
Если б та не находилась в покое. Такова уединения суть.
Вазари писал: “Однажды Франческо вознамерился
Написать автопортрет, наблюдая себя с этой целью
В выпуклом зеркале, какое по обыкновению пользуют
Парикмахеры... Для чего он взял шар,
Приготовленный из дерева токарем, распилил его пополам
Соразмерил с зеркалом, и написал себя, являя тем самым
Высочайшее искусство точности в подражании,
Таким, каким видел себя отраженным в стекле,”
Отражением чего стал автопортрет.
Стекло изображало то, что он видел,
И этого было достаточно—образ его
Глазированный, бальзамический взят был широким углом,
Время дня или же интенсивность свечения,
К лицу льнущего, жизнью и осязаемостью его наполняли
В волне возвращенной прибытия. Душа себя утверждает,
Но как далеко может она от глаз отойти,
Чтобы вернуться в гнездо свое как ни в чем не бывало?
Поверхность зеркала выпукла, расстояние значительно возрастает,
Иными словами, этого хватает вполне, чтобы заметить,
Что душа схвачена в человеческий плен,
Что не вырваться ей за границу взгляда, схватывающего картину,
Так были “одурачены” ею,—согласно Вазари,
Весь папский двор,—ею, обещавшей нам полноту.
Которая никогда не свершится. Душе должно быть там, где она есть.
Вопреки неустанности, вслушиваясь в капли дождя,
В то, как стучат они по окну, во вздохи листьев осенних,
Крошащихся на ветру, она жаждет воли, вовне, но должна
Оставаться на этом же месте, недвижной. Она должна
Двигаться как можно меньше. Вот, что повествует портрет.
Но во взгляде читается такая смесь изумления, нежности,
Сожаления, превосходящих силой свои же пределы,
Что не в состоянии мы долго смотреть на него.
Куда как проста эта тайна. Ничтожность его обжигает,
Понуждая хлынуть горячие слезы: душа вовсе и не душа,
Она ничего не таит, мала она, без остатка сливаясь
С собственной нишей: с пространством своим—
Т.е. мгновеньем нашего созерцания.
Это—мелодия, в которой словам не находится места.
Все слова спекуляция (от латинского speculum, зеркало):
Не в силах найти значение музыки, они нескончаемо ищут,
Мы же видим расположение снов,
Оседлавших движение, лицо уносящее
В перспективу вечерних небес, лишенную
Распрей фальшивых, как доказательства истин.
Но это—жизнь, к тому же заключенная в сферу.
Можно попробовать выпростать руку
Из шара, но меры, зиждущие его, того не позволят.
Несомненно, именно это, а не рефлекс
Что-то сокрыть, укрупняет руки очертанья,
Когда она слегка вспять подается. Невозможно ее
Сделать плоской, подобно стене:
Ей нужно воссоединиться с сегментом окружности,
К телу качнувшись, назад, частью которого мнится
Совершенно неправдоподобной,
Чтобы закрыть, оберегая лицо,
На котором напряжение таких обстоятельств
Усмешки читает укол, будто искру,
Или звезду; вряд ли кто ее видел
В возникающих заново сумерках. Свет непреклонный,
Чья настоятельность хрупкости гибнет раньше, нежели
Самонадеянность воссиять: не важно, но значимо.
Франциск, рука твоя крупна очевидно,
Чтобы сферу взломать, но, допустим, чересчур велика,
Для плетения сот нежных сетей,
Что лишь подтверждает нескончаемость ее заточения.
(Велика, но отнюдь не громадна; просто, другие масштабы,—
Подобна киту, дремлющему на дне океана,
По отношению к кораблю на поверхности). Однако глаза
Твои утверждают, что кругом всё поверхность. Поверхность—есть то,
Что находится там, и нет ничего, за исключением “там”.
Комната непрерывна, только альковы,
И особой роли не играет окно, точнее, осколки зеркала, или окна,
того, что справа, даже в качестве мерила погоды, и что во Франции
Зовется Lе temps,—выражением, обозначающим время,
И что не отклоняется от направления, изменения которого
Суть качества целого. Целостность неизменна внутри изменений,
Шар, подобно нашему, покоится на пьедестале из вакуума,
Танцующий на струйке воды шарик пинг-понга.
И поскольку нет слов для поверхности, то есть,
Нет слов, чтобы сказать, что это на самом деле так, что не
Поверхностно это, но—видимое зерно, и что, наконец,
Не существует пути вне проблем пафоса, vs. опыта.
Ты пребудешь, непокорный, пречистый
В своем жесте—не предостережением и не объятием,
Заключившем что-то в себя от обоих в чистоте утверждения,
Не утверждающем ничего.

ладошки

Джон Эшбери. Стихи.

Вышлел июльский номер "Иностранки" с переводами из Джона Эшбери.

Пара вещей из этой публикации:
Джон Эшбери
(From "A Worldly country", 2007):

ВЫЗЫВАЮЩЕЕ ПОВЕДЕНИЕ

На мгновение: мы успели поймать
дух того, что уходит. Успели все это
запомнить. Паутинки над взморьем,
по ветру. Девчушка, отваги полна,
говорила где облак, а где паутина – все это загадочно
и субъективно. Позже паутинки всплывали,
как саван, над цементными снами, где жизнь и такси.
Что ж, вполне ожидаемо, так и бывает
с тем, что себя исчерпало, а после –
вернулось, как память. А лучшего
мы не видали. Слишком быстро июль миновал.

Но дело не в этом, пускай
начинали круги мы чертить и бросали
на полпути, порой ближе к концу, – тут важнее свеча
на чердаке, с ее руганью тихой
на погоду, пожарные рвы. Представьте кино –
слепок с чьей-то жизни, длинною с нее, та же скука,
и вам в нем играть, в эпизоде: роль очень важна,
может статься, важней даже, чем у героя.
Да и как ты расскажешь о фильме, когда половина
прошла? Словно в тундре, пастелью набросанной, –
всюду толпа, будто мандала, –
маленькой девочке здесь не пробиться.
Она с нами играет, участница пышных процессий, но кто-то –
кто-то отсутствует: тема вины. И погода –
что с нею поделать? Все – поздно. И вепря глава
над камином таращится злобно, в одиночестве:
глазки, налитые кровью, ведь все миновало – без толку.

Слишком поздно уже –для гусар и фигуры на заднем плане,склоненной в поклоне: по молодости я думал,
будто это какой-то волшебник, а может быть,
знахарь из далекой столицы. Теперь я ни в чем не уверен.

ЧЕРНЫЙ ПРИНЦ

То ли шорох опавшей листвы в лесу,
То ли пришло письмо от Мышиного короля,
Без даты: выдвигайся обратно к границе, все прощено.

И он пропал: берег острова, из тех, что нет
на карте, невнятное бормотание. Речь становилась пронзительно
ясной, если верить жестикуляции. Но это – когда ветер сносил вбок
слова, так что сказанное теряло всякий смысл, для кого-то столь важный
(Пер. А. Нестерова)